(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Портфель ЛГ

Сама с собой

Анна КУЗНЕЦОВА

ОТРЫВКИ ИЗ ПОВЕСТИ

Всё время хочется разбросать, позабыть накопившееся. Стряхнуть, начать заново. Но возраст держит цепко в паутине привычек, характера, самой себя, с чем справляться труднее всего. Привычки плетут паутину, и ты, как беспомощный паучок, уже не можешь из них выпутаться. Они налипают ракушками на быстроходный крейсер, движение становится медленнее.

Ну разве не надоела старая щербатая красная кружка, из которой ты каждое утро пьёшь кофе? Вот она разбилась наконец, так ведь ты ищешь по магазинам такую же или в худшем случае похожую. Перемены приживаются с трудом.

Как в раннем арзамасском детстве, бабушка приучила к яичку по утрам… Его надо было найти на большом дворе, а бестолковые куры норовили выбирать места, чтобы нестись, самые неудобные, к примеру, на чердаке сарая, где балки были прогнившие, и мне туда залезать не разрешалось. Но без этого рискованного путешествия я могла бы остаться без привычного завтрака. Так и остался этот до унылости одинаковый, но и привычный завтрак на всю жизнь.

Я и в Москву, когда переезжала уже из Горького, Нижнего Новгорода, привезла с собой осколки прошлой арзамасской жизни: шкаф и зеркало из детской, дедушкин письменный стол орехового дерева с пузатыми тумбами-ножками, резной, огромный. Нет, за ним не работаю, лишь изредка с трепетом присаживаюсь, мне ведь смалу не разрешали к нему подходить, ничего нельзя на нём было трогать, священное место. Так это ощущение и осталось.

Пишу, сутулясь, за журнальным столиком.

И в одном и том же зеркале, а ему уже больше ста, оно и меня старше, я видела себя крохотной голышкой и маленькой школьницей с отросшими и завёрнутыми вокруг ушей в баранки по моде тех лет косичками, и счастливой юной красоткой, хмельной от общего счастья Победы, поступившей, как и мечталось, учиться в Горьковский университет, на филологический факультет.

Я ль на свете всех милее, всех пригожей и умнее? – что было у зеркала спрашивать, у бабушки сомнений не было, конечно, – её Анечка. Значит, и я думала так же.

Мне кажется, многие годы моей жизни были слишком стремительны. Надо было бежать, успевать вкалывать без передышек на сон и обед, переезжать из города в город, менять мужей, работу, рожать, опять бежать, отвоёвывать место под солнцем, с неба задаром ничего не падало. Так и бегу, как привыкла, для окружающих, может, кажется, ползу. «Наш паровоз, вперёд лети, в коммуне остановка» – я и росла под этот зов. Впереди теперь – последняя остановка, ну, может, ещё будет предпоследняя, а название последней – известно какое.

Впрочем, это нам кажется, что беготня происходит по собственной воле и выбору. Теперь-то перед концом особенно понимаешь, как всё за нас промыслено. И что бы ты в своей жизни делала без своих ангелов?! Они и предупреждают об опасности, и сберегают, и помогают делать выбор. Они всегда с тобой, ты их только не видишь. С ними надо считаться, их надо слушаться, их нельзя прогневить.

А в зеркале, хоть и стараюсь в него не смотреться, теперь вижу седые волосы, какое-то опять новое лицо, изборождённое морщинами – только ли мудрости? Другую, не мою фигуру – где там былая статуэтка? Пришла бы в отчаяние, спасает любопытство. Вот новая бородавка появилась. Оказывается, называется гречневая крупа старости. И тело, даже размер ноги увеличиваются, им надо вместить всё прожитое, как изображению Будды: чем больше живот, тем шире душа, так считают в Азии.

* * *
Моя болгарская студия очень вовремя, очень милосердно появилась, хотя бы как возможность уехать на лето из Москвы, чтобы пропустить 31 июля – мой день рождения, чтобы избежать очередного упоминания о возрасте, вежливых по случаю телефонных звонков, опустевшего застолья.

С самого моего рождения это был большой семейный праздник. Тётка Зина, папина сестра, тихое, скромнейшее, всегда незаметное существо, тоже врач по семейной традиции, которую я нарушила (я с ней умудрилась родиться в один день), говорила, что про её день рождения вспомнили только после моего появления на свет.

В любые времена: немецкие бомбёжки… зловещая информация из чёрной тарелки радио – от Совинформбюро… сдан город Курск… Белгород… Харьков… уничтожены… военный ли или послевоенный голод, от папы с мамой нет вестей с фронта… – бабушка всё равно собирала праздничный стол. Как она умудрялась? Всегда в разгар торжества появлялся её знаменитый торт «Наполеон», вкуснее которого я не ела ничего на свете, а дедушка зажигал свечи, пять – восемь – десять – двенадцать… до восемнадцати, которые он, провинциальный зубной врач, отставив свои дела, мастерил сам, да ещё подсвечники к ним… Первый тост бабушкиной же наливки – за Анечку, за её здоровье, успехи, долгие счастливые годы жизни… Если мне что и досталось, так, видно, от любви и искренности тех пожеланий. Второй тост – за Зину.

В войну за стол садилось больше всего народу, дом был полон беженцев, теперь, слава богу, молодые и слова-то этого не знают, а тогда их было много в Арзамасе, близких и дальних родственников, знакомых и незнакомых, бежавших от войны, потерявших кров и семьи, голодных. Бабушка всех кормила, спасала. Главные уроки доброты, помощи людям у меня от неё и навсегда.

Помоги, если можешь помочь… Постарайся помочь. Лучше отдавать, чем брать, счастливее… За всё придётся расплачиваться… – её уроки. Долго я старалась и с празднованием дня рождения сохранять бабушкину традицию. Последней, мною замеченной цифрой было 77. Но на самом же деле красивое число! Библейское. Магическое. А в молодости был ещё портвейн, в названии которого было три семёрки, 777! Почему-то юбилеи празднуют в 70, 75, 80, 77-то гораздо красивее. Накануне расцвела герань на балконе!

Во всём остальном это был грустный день. Не приехали подруги. Верка: полтора часа тащиться, ради чего?! Не удержалась, проиронизировала: ты, конечно, как всегда, будешь отмечать факт своего появления на свет! Потом после подарила мне паркеровскую ручку с открыточкой; неугомонному перу от уставшего… До следующего 31 июля она уже не дожила. Не пришла Света, почти не выходит из дома, а если выходит, то с записочкой в кармане, кто она и где её дом, альцгеймер крепчает; Галю облучают, онкология, ей не до меня… Дети не смогли: у внучки – новорождённый Арсений, у правнучки – приёмные экзамены в институт, тоже на филфак. Слава богу! Поступила, учится. От арзамасской семьи осталась одна Софа, двоюродная сестра, которая тоже редко теперь приезжает из Балашихи в Москву, хоть и моложе меня, но с места трогаться стало трудно. Болят ноги. Плохо слышит. Спасибо, в тот день приехала. Чтобы, как всегда, вспомнить про Арзамас, свою маму Зину, мою тётку. Про бабушкин знаменитый торт «Наполеон»… У кузнецовской сестры Лильки, которая была второй гостьей в тот вечер, всегда один и тот же набор семейных историй в арсенале, одна из них, как она принесла из школы домой горшок с цветком и надписала «хрен выращивает ученица 5-го «Б» класса Клементьева Валерия». Или ещё одну вечную историю про то, как они со сводным братом кисель из общей тарелки ели, он проводил посередине разделительную линию, она не торопилась, доверяя ему, а весь кисель доставался понятно кому.

Теперь она – старушка, говорит, рассказывает, как ей скучно стало без работы. Все её новые рассказы – о коте Фофане, скрашивающем её одиночество, чего он ел, как привык гулять на подоконнике, какой он умный… От достаточно многочисленных моих прежних ещё по Горьковскому театральному училищу учеников, разбросанных по всей стране, зашла Лариса Сырова, ещё одно одиночество. Училась в мою бытность в училище на артистку, на режиссёра, но на всю жизнь осталась портнихой, ибо в этом оказался у неё талант от Бога. Тоже вспоминала про свою молодость, давно оставленный Горький, своё студенчество. Про сегодняшние дни рассказывать было нечего. Курила непрерывно, заменяя одну сигарету другой. Так и стоял обильно накрытый праздничный стол с множеством салатов, со студнем и пирогами почти нетронутым. Не пришёл даже Калантаров, режиссёр из оставшихся в живых от моего поколения, который любил мои застолья, но недавно обиделся на меня за то, что я не считаю его талантливым… Ну зачем, спрашивается, обидела человека? Кто за язык тянул?

А уж самых близких, самых дорогих, которым положено было здесь быть, но которые уже ни прийти, ни даже позвонить не смогут по самой что ни на есть уважительной причине, теперь слишком много.

Когда же на 77 ушли мои немногочисленные и не слишком весёлые гости, когда я вымыла посуду и с трудом растолкала оставшиеся угощения по холодильнику, разразилась гроза с грохотом и молниями, с мятущимися за окнами ветками деревьев. Мне всегда тревожно и страшно в такую погоду. Сейчас тоже было страшно, но пожаловаться и искать защиту всё равно не у кого. Значит, пусть будет нестрашно…

Зато я приняла решение – никогда больше 31 июля не собирать гостей, не испытывать больше своё одиночество, не вызывать призраки прошлого…

* * *
Что проку считать мужей… Помнить даты. Вспоминать, как мучались мы с Кузнецовым изменами, ревностью, скандалами. Ещё в Горьком, до Москвы, он – всеобщий кумир, модный телевизионный комментатор. Состязались в успехах, в романах, в удали. Друг другу не уступали. Хрупкий институт семьи трещал по швам, он был не приспособлен к такому единоборству.

На самом деле: как всё меняется с возрастом. То, от чего ты рыдала, страдала, теряла здоровье, наверное, годы жизни, теперь кажется такими пустяками. Тебя исключают из комсомола «за моральное разложение», потому что из-за тебя бросает жену с ребёнком Кузнецов. Ты тоже уходишь от самого первого, раннего мужа. Кузнецов тебе изменяет. Ты ему изменяешь. Какая чепуха! В заботах, житейских трудностях вы устаёте друг от друга. Ну и что? История общеизвестная, старая как мир. Страсть иссякает. Привычка друг к другу, как всякая другая, вызывает раздражение. Одних внутренних резервов недостаёт, чтобы сохранить чувства. Начинает казаться, что довольствоваться оставшимся – удел ограниченных. Ему нужны новые впечатления, новые эмоции для творчества. Тебе – для того, чтобы выжить.

А мой Валентин Кузнецов любил ту, хоть и не только её одну, которую когда-то почти в детстве увидел в Канавине, в Горьком, на районной комсомольской конференции. «Во чешет!» – подумал он, когда я выступала на трибуне, и подошёл поближе рассмотреть поразившее его существо в бантах и школьном передничке. А потом оказались в одной группе на филфаке университета: он с буйной шевелюрой, в клюквенном свитере и в прыщах. Я в перешитых от старших платьях, в юбочке из папиных галифе, но обязательно, даже на занятиях по физкультуре, в батистовой кофточке с оборочками, судя по вниманию мальчиков на курсе – красотка! Наш роман начался с общей подготовки к экзаменам по античной литературе, а поскольку он был и тогда уже образованнее меня, и память у него была лучше, я по ночам читала учебник вперёд, чтобы не осрамиться. Роман оказался на всю жизнь. И не стало его со мной не тогда, когда мы оба плакали после посещения Тушинского ЗАГСа, держа в руках бумажку о нашем разводе, а когда его на самом деле не стало.

Когда-то мы с ним в наши первые московские годы, ещё семейные, общие, оказались на вечере Игоря Кваши в старом Доме актёра на улице Горького. Заметили, как, читая раннего Маяковского, нами обоими очень любимого, он всё время обращается куда-то в третий ряд, и в антракте увидели, как с этого места поднялась и, опираясь рукой на красивого седого Василия Катаняна, вышла грузная, обтянутая ярко-зелёным трикотажем (он был тогда в моде) и очень ярко-рыжая, волосков на просвечивающей головке было немного, а чуть ниже густо нарисованные чёрные брови, кровавые губы, морщинистое лицо. Такой свежевыкрашенный старый потрескавшийся почтовый ящик. Лиля Брик! Главная любовь, опустошающая страсть, на все времена – тайна, загадка великой подчинившей всю его жизнь привязанности Гения. «Нет, не может, не имеет права Муза Поэта превратиться в такое чудовище», – подумала я тогда.

А Кузнецов так и не простил ей отношения к любимцу – поэту. Был запальчив и необъективен в её адрес. Даже помог написать своему приятелю Валентину Скорятину книжку, изданную на основе редких архивных данных, которые тот собирал всю жизнь, чуть ли не обвиняя Лилю Брик в том, что она – главная причина смерти Маяковского. Так и стоит эта книжка на видном месте за стеклом в моём книжном шкафу, раскрытая на титульным листе с надписью «Любимой!». Так что когда мы формально расставались и когда я его в открытую отдавала другой, другим, наверное, хотя тогда я это вряд ли понимала, мной двигал инстинкт сохранения нашей любви и самой себя.

А потом на дальнейшие годы нам и их досталось немало – тридцать, когда мы встречались, я всегда старалась не обмануть его любви, выглядеть, казаться такой, чтобы он не испытывал разочарований. Хочу уверить мучительно боящихся старости моих сверстниц, да и вообще всех дам независимо от возраста, что для этого есть множество средств за пределами пластических операций, прежде всего, если хотите, внутренней красоты. Хоть это и выглядит самонадеянно, но, думаю, мне удалось для него быть той, которую он любил. А может, потому, что он не видел меня неприбранную по утрам или усталую, издёрганную, стареющую ежедневно, он жил в своей иллюзии и мог подписывать мне стихи – «Любимой!». Не специально, но я берегла легенду, – издали это было легче. «Жёсткая ты стала», – сказал он, когда я в очередной раз не поддержала его идею вернуться домой от следующей жены.

Осталась в завет его нежность.

Популярный телеведущий, любимец города, хорошо известный в столице как один из создателей КВН, как автор телевизионных пьес и сценариев Всесоюзного вещания, он был опасным конкурентом для тогдашних модных ВИДовцев. «Ты проломила мне жизнь», – сказал он мне в Москве. И с большим трудом после долгих поисков обрёл на всю оставшуюся жизнь тихую гавань в журнале «Журналист». «Я всегда буду тебя любить, только жить с тобой не могу» – он принял моё объяснение. Навсегда до последней минуты своей земной жизни мучаюсь, буду мучаться своей виной и перед Кузнецовым, и перед Богом, что не сумела сберечь его, вырастить, помочь реализовать его талант. Мне Бог дал во-о! (он разбрасывал большие красивые руки, показывал), и я всё профукал, пустил по ветру…

Так и было: пил, гулял, жадно искал впечатлений, бесконечно самоутверждался в разном, в заработках, в приключениях, в бабах – это в молодости, а потом уже только работал, зарабатывал, обожал свою собаку Наночку, писал только для себя дневники, стихи, пил сам с собой, один…

* * *
День ото дня пространство вокруг становится всё безлюднее, жизненные сюжеты короче. Нет, мои родные, близкие все рядом, все во мне, только не позвонят и за стол не сядут. Но я верю – помогают. Бога гневить, жаловаться на судьбу мне не за что.

Это было точно и, наверное, неслучайно; на рубеже веков ХХ с ХХI, на рубеже тысячелетий, в Миллениум, в 2000 году. С тех пор боюсь двоек, цифры «2». Именно на это время был назначен апокалипсический прогноз. Для меня он сбылся. Я вообще верю в магию чисел.

…Случилось немыслимое: Бог забрал у меня мою единственную дочь Женю, Женечку, Жеку, Евгению Петровну. Не меня, её забрал, хотя, если бы это от меня зависело, я бы с готовностью её заменила. Она только отметила свой полувековой юбилей, умница, красавица, совсем не умела себя беречь, рассчитывать. Сначала – инфаркт, а потом – всё! Не стало.

Представить себе не могла. Даже легкомысленно сказала Риве Левите чуть раньше, так ужасно потерявшей сына Женю Дворжецкого в автомобильной катастрофе: как же ты теперь жить-то будешь? Хорошо помню её молчаливый жест, развела руки, беззвучно произнесла: «Не знаю». Оказывается, и я живу после… Отрубили половину сердца, душу вынули, положили вместе с ней в землю на Митинском кладбище. Но почему-то я ещё хожу, дышу, разговариваю… Впервые усомнилась в божьей справедливости и милости. Ну что ж?! И этот грех добавится к другим тяжким. Бог посылает столько, сколько ты можешь выдержать. «Испытывает тебя», – повторяю себе. Мне для себя теперь нечего просить. Не надо. Только для близких, для внучки, для двух правнуков. А вдруг доживу до праправнука или праправнучки?! Считается, что Бог за это все грехи прощает. Дай, Боже, моим детям силы и смысла на жизнь, спаси и сохрани их, подари то лучшее, что было у меня и что мне недодал. А мне теперь на все оставшиеся годы не умножать бы грехов, отмолить накопившиеся, успеть покаяться. Наверное, это самая трудная из всех возможных земных задач.

Пока живу, буду помнить ту зиму, морозную, снежную, суровую. А вот 22.02.2002 года, день похорон, совсем не помню. Знаю, что по кладбищу меня таскал на себе Кузнецов. Лицо дочкино помню, прекрасное, успокоившееся, отстрадавшее. Последнее.

* * *
При каких только режимах не жила… Сталин… Хрущёв… Маленков… Брежнев… Подгорный… Горбачёв… Ельцин… Путин… Медведев… Советская власть и ЦК КПСС… Перестройка… Будто бы демократия… Войны: финская… Вторая мировая… Афганистан… Чечня… Развал Советского Союза… При мне возводили Берлинскую стену после войны и при мне разрушали её. Среди многих сувениров, привезённых из путешествий по разным странам мира, есть у меня кусочек этой стены, доставшийся из теперь уже единой воссоединённой Германии.

Во многих странах была. Да почти во всём мире. Разве что до Австралии и Антарктиды не долетела. Теперь уж не успею. И уж точно поняла: хорошо там, где нас нет. И при любых режимах, странах, правителях каждому из нас положено пройти через неизбежное и последнее – старость. А это труднее, чем любые социальные катаклизмы. Да и привыкла рассчитывать только на себя, не на государство. Многое видела я в жизни за восемьдесят своих лет.

Через многое прошла. Во многом принимала участие. Удалась ли жизнь? – вот уж не знаю. Это только в молодости кажется, что ты знаешь на всё ответы. С годами сомнений всё больше. Опыт, знания умножают лишь печаль.

Ясности и мудрости не всегда способствуют. Все живут по-разному. У одних цель, чтобы просто выжить, у других – накопить побольше денег, превратить ещё в большее количество денег, разбогатеть… Я, дура, работаю… ради работы.

Это было и необходимостью, а потом и защитой и спасением. Наверное, своего рода вид ограниченности. Но у послевоенного поколения, у сталинских пионеров это в крови. Работать не для денег, а… чтобы снова работать, чтобы тебе опять дали работу… И чувствовать себя счастливой от удовлетворения работой. Теперь-то я отчётливо понимаю, какой я ограниченный человек.

Многое не сумела, не успела я в жизни. Вот семьи, одной и навсегда, не сумела создать. Дочке своей, внучке и правнукам недодала заботы, внимания, сердца. Семью, как была у бабушки, с большим обеденным столом и множеством детей, с одним, как и полагается отцом семейства, я так и не сумела устроить, то ли не очень хотела, то ли ангелы мои недоглядели, а скорее всего, время мне такое досталось, если и для карьеры, то уж не для семьи – точно.

Как сумела распорядиться собственной жизнью в ох каких непростых обстоятельствах, мне доставшихся… Как прошла свою дорогу в Вечность, в рай или в ад, – один Бог знает. Я-то сужу себя строго и знаю, куда мне заказан путь. На оставшихся рубежах, кто знает, сколько мне осталось жизни на земле, в любом случае – меньше, чем прожито, чаще, чем прежде, думается об итогах, о достигнутом и несвершившемся. О том, что остаётся от человека к старости, к уходу.

Хочешь не хочешь идёт к концу жизнь. Моя. Одна из многих. А когда Бог призовёт меня, только одно смогу ему сказать: «Я старалась!»

Владислав ЖЕМАЙКО

Статья опубликована :

№31 (6379) (2012-08-01)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
3.8
Проголосовало: 5 чел.
12345
Комментарии:
01.08.2012 17:32:17 - Алексей Фёдорович Буряк пишет:



Очень порнавилось!!! burur@mail.ru


__________________


Выпуски:
(за этот год)


©"Литературная газета", 2007 - 2013;
при полном или частичном использовании материалов "ЛГ"
ссылка на
www.lgz.ru обязательна. 

По вопросам работы сайта -
lit.gazeta.web@yandex.ru

Яндекс.Метрика Анализ веб сайтов