(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Искусство

Грусть сквозь идиллию

ВЕРНИСАЖ

«...Красоту её Боровиковский спас»: юбилейная выставка в ГТГ

Портрет поэта А.С. Хвостова 1801 годИсторическое прошлое России то и дело въяве возникает перед нашими глазами: в «костюмных» сериалах, в романах-стра­шилках, зловеще совмещающих приметы про­шлого и современности (например в недавней дилогии В. Сорокина).

На большой и первой в своём роде моногра­фической выставке Владимира Боровиковского (1757-1825), приуроченной к 250-летию со дня его рождения (хотя и с годовым опозданием) - а в её подготовке кроме больших и малых рос­сийских музеев участвовали парижский Лувр, гамбургский Кунстхалле, музеи Украины, Бело­руссии, Армении — прошлое само к нам пожало­вало. Нам предъявлена вереница человеческих лиц из XVIII и начала XIX столетий — пожалуй, наиболее «отрадной» эпохи российской исто­рии, несмотря на войны, впрочем, в большинс­тве победоносные, гонения на вольнодумцев (как тут не вспомнить Александра Радищева!), позорный гнёт крепостничества...

Талантливый провинциал из глубинки, уроже­нец впоследствии прославленного в литературе Миргорода, освоивший в Петербурге благодаря ученичеству у европейских и русских мастеров ис­кусство придворного портретирования, он не по­терял провинциальной «мягкости», совпавшей с общим духом эпохи сентиментализма. В моде ста­ло всё «естественное» — наряды, позы, чувства. На выставке показана, и притом впервые в столь ши­роком объёме, по сути, неизвестная религиозная живопись художника. Но мне представляется, что предъявленное в данном случае возрожденческое европейское «жизнеподобие» не слишком орга­нично для русского иконописания. Сила художни­ка — в светских портретах. Обратимся к ним.

"Лизынька и Дашинька" 1794 годПеред нами — театр, но театр не классичес­кий, с громко декламирующими и встающими в скульптурные позы актёрами, а более камерный, приватный, домашний, театр «для своих». Дейс­твие разворачивается на парковых лужайках, на фоне деревьев, беседок, колонн... Мир вроде бы «естественный», но тщательно продуманный. Как сказал бы Шиллер, не «наивный», а «сенти­ментальный», то есть наивным «прикинувший­ся». Важные персоны, цари, царицы и их родс­твенники теперь «сошли с небес», но всё равно «позируют», как позирует, представляя «про­стую и добрую» властительницу, Екатерина II в голубом прогулочном наряде в сопровождении остромордой левретки («Портрет императри­цы Екатерины II на прогулке в Царскосельском парке», 1794).

Художник включает «сильных мира» в свой театрализованный праздник светлых, возвышен­ных и благородных душ. Александр I, только-только взошедший на престол, переступив через кровь отца, хоть и изображён в торжественной позе, на фоне тяжёлого занавеса и бюста бабки, женствен, изящен, тонконог. Какие змеи грызут его сердце — нам не узнать. Роль сыграна пре­восходно. Великие княгини и княжны, позируя на фоне парка, изо всех сил стараются «держать лицо». И художник, кажется, несколько стеснён в изображении этих важных дам в лёгких и как бы «сельских» нарядах, но при орденах. Их лица, позы, платья как-то начинают «мелькать», обна­руживая некий авторский «навык», отработан-ность приёмов, почти как у нашего академика Александра Шилова. Эти лица скрыты маской, пусть и не «железной», а из более пластичного материала, порой очаровательной и милой, но всё же. маской.

Гораздо свободнее художник ощущает себя, изображая «простых» светских дам и кавалеров, да и они «играют» более непринуждённо. Ху­дожник виртуозно, музыкально, колористически изысканно запечатлевает то живое и детское (а сентименталисты — горячие поклонники Рус­со), что проступает сквозь их игру. Наряженная пастушкой Екатерина Арсеньева в задорной, сплетённой из соломки шляпке, с «венериным» яблоком в руке играет роль, которая ей явно по душе, демонстрируя кокетливую шаловливость собственного нрава («Портрет Е.Н. Арсеньевой», середина 1790-х). А уж как заразительно и живо «играют» у Боровиковского молодые военные (которым ещё предстоит участвовать в Отечес­твенной войне), в своих роскошных мундирах: белых, красных, чёрных, какие-то редкостно круглолицые, румяные и напрочь лишённые не только военной «свирепости», но и простой мужественности, с детской доверчивостью гля­дящие на мир («Портрет А.Д. Арсеньева», 1796—1797; «Портрет князя А.Н. Хованского», 1805; «Портрет П.С. Масюкова», 1817). Сентимента­листы противопоставляют грубой мужской «бру-тальности» тонкость и живость чувств. Недаром даже более зрелые военные наделены у художни­ка не воинственной мужественностью, а некой «вольтерианской» свободой и эпикурейством.

Много парных портретов, где счастливые матери изображены в обнимку с дочерьми, гра­циозные сестрицы музицируют или предаются мечтам, супружеские пары демонстрируют своё супружеское счастье, основанное на нежных чувствах и добронравии. Тут и хрестоматийный, очень нарядный портрет княжон Гагариных, и в более нежной, пастельной гамме выполнен­ный портрет княжон Куракиных, привезённый из Лувра (оба — 1802). Но их очаровательные лица почему-то не запоминаются, упархивают, словно мотыльки, слишком лёгкие, чтобы «за­цепить». Что меня «зацепило», так это парный портрет четы Лобановых-Ростовских (1814), где художник, возможно, невольно, улавливает ка­кой-то диссонанс, разлад в этой «счастли­вой» паре. Муж и жена, изображён­ные на фоне парковых колонн, повёрнуты друг к другу, но так и не встречаются взгля­дами. Погружены каж­дый в свою думу, что а подчёркивается драматическим контрастом тёмных и светлых тонов одежды пер­сонажей и фона. Невольно задумы­ваешься над тем, что сам художник не был женат. Лю­бимого племянни­ка Антона, пожа­ловавшегося ему в письме на то, что упустил случай жениться, он «утешил» крылатой фразой, что раскаиваться он будет в любом случае. В портрете художник как бы приподнимает мас­ку и с лиц персонажей, и со своей собственной внутрен­ней жизни, не укладывающейся в сентименталистский канон. Таким же «непредсказуемым» образом «цепляет» и зна­менитый портрет Марии Лопухиной, написан­ный художником в 1797-м — в год её замужества. Интересно, что век дал два «знаковых» женских образа: рокотовскую Струйскую и Лопухину Боровиковского. Причём у Струйской в глазах, как выразился Заболоцкий, «полуулыбка-полу­плач». И та же тайная разочарованность, «тень печали», читается в глазах у несколько надменно улыбающейся Лопухиной, опёршейся о парко­вую плиту в лёгком «античном» наряде с голу­бым пояском. Невольно вспоминается Пушкин, проясняющий многие коллизии XVIII столетия. В надменном облике графини из «Домика в Ко­ломне» поэт читает нечто совсем иное: «...долгие печали. Смиренье жалоб. В них-то я вникал. Невольный взор они-то привлекали...»

Вот и наш взор невольно привлекает эта моло­дая, прекрасная, но тайно страдающая женщина, внутреннего разлада которой художник не захотел или не сумел скрыть под светской маской. И вот тут мы подходим к самому подлинному Борови­ковскому, который изображает не сильных мира, не светских красавиц, а узкий круг «друзей души» — поэтов, архитекторов, живописцев и их домаш­них. Это кружок поэта и архитектора Н. Львова — поэты Гавриил Державин и Василий Капнист, художник Дмитрий Левицкий. Праздничная при­поднятость и некоторая карнавальность тут со­храняются, но маски сменяются живыми лицами, приоткрывающими хрупкость, печаль, нежность человеческого бытия, то, что вскоре подхватят и разовьют романтики.

Запоминается портрет Ольги Филипповой (1790), жены близкого друга и душеприказчи­ка художника, незаконченность которо­го придаёт ему очарование недоска­занности. Грустно-задумчивое, чуть склонённое лицо на фоне тревож­ного пейзажа передаёт какие-то тончайшие и невыразимые душевные движения, кото­рым вторят нежные пере­ливы коричневатых тонов - от тёмно-коричневого до светло-оливкового и поч­ти розового. Две милые девчушки, горничные Н.А. Львова, на неболь­шом портрете в круге, чья жизнерадостность и пасторальная «милота» не маска, а естественное состояние («Лизынька и Дашинька», 1794). Особо хочется остановиться на портрете графа Александ­ра Хвостова, на мой взгляд, поразительном. Да-да, это тот самый смешной пушкинский Хвостов, поэт-графоман, кото­рый «пел бессмертными стихами несчастье невских берегов». Но Боровиковскому нет дела, хороши ли стихи иН у графа. Сам он в письмах изъясняется тяжё­лым корявым слогом. Он изображает человека «призвания», одного из первых русских чудаков-интеллигентов.

Граф резко отвернулся от стола, на котором лежит железный шлем, крепко, даже цепко сжал в руках старинный фолиант. Узкое лицо с длин­ным утиным носом, редкими растрёпанными волосами (он без парика), высоким лбом мыс­лителя и взглядом, устремлённым вдаль. Он — редкий случай! — не в мундире, а в «артисти­ческой» одежде с розовым атласным бантом на шее. Портрет выдержан в изысканной серова­то-зеленоватой гамме, причём лицо графа мягко мерцает, почти светится. Граф нелеп, пожалуй, даже смешон, но созданный художником образ запоминается, «цепляет», как не «цепляли» по­зирующие на жизненном маскараде персонажи художника, гораздо более «правильные» и вели­чественные.

Громадная выставка Боровиковского проде­монстрировала разные уровни восхождений ху­дожника к человеческой душе, невнятный, но завораживающий шепот которой мы до сих пор благодарно улавливаем, вглядываясь в его луч­шие портреты.

Вера ЧАЙКОВСКАЯ

Выставка в помещении Государственной Третьяковской галереи на Крымском Валу продлится до 18 января 2009 г.

Статья опубликована :

№49 (6201)(2008-12-03)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
0,0
Проголосовало: 0 чел.
12345
Комментарии:

Вера ЧАЙКОВСКАЯ


Выпуски:
(за этот год)