(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||

Портфель ЛГ

Над обрывом

Отрывок из романа «Свиток»

Михаил ПОПОВ

Чем отличается умный капитан от исполнительного? Исполнительный попрёт сквозь любой шторм, только бы в срок завершить рейс. А умный лучше переждёт, предпочитая отстояться в тихой заводи, даже если потом взгреют, чем вообще не дочапать до порта.

Наш кэп был из вторых. Потому и не имел ЧП, капитаня уже почти тридцать лет. Всех тридцати я не видел, но последние четыре прошли на моих глазах. Поплюёт, бывало, на палец, ткнёт в небо, чего-то, дескать, там несёт, всю поясницу продуло, нать обождать – и «стоп машина!». Это так про него судачили недоброхоты и завистники, норовя спровадить Устиныча на пенсию. Ведь по метрикам-то его давно пора было списать на берег, тем паче что на скамейке запасных мостились крепкие сорокоты, у коих руки зудели порулить.

Наскоки злопыхателей и пароходского молодняка Устиныч принимал спокойно и ни на кого зуб не имел. Напротив, даже подыгрывал им, изображая простачка, благо внешность тому способствовала. Однако на деле-то он был вовсе не так прост, наш Устиныч. Чуя нюхом «розу ветров», а через неё – течения и ледовую обстановку, он, однако, никогда не полагался только на свой опыт. Капитан постоянно листал старые рукописные лоции, на которых, ровно трудовые медали, отпечатались пальцы тех кормщиков, что парусили по Арктике ещё во времена Ломоносова. Он ощупывал глазами метеосводки, отыскивая в них, точно в неореалистических романах, подтекст. Он разглядывал на просвет космические снимки, точно хирург – рентгеновские, определяя гематомы циклонов и переломы молний на стыках грозовых фронтов. И прогнозы арктической группировки НАТО он не обходил вниманием, ежели удавалось выудить таковые в мутных волнах теле- и радиоэфира.

ИТАР-ТАССВпрочем, не только атмосферные и природные явления Устиныч брал в расчёт, если принимал какое-то решение. Атмосфера в экипаже тоже имела немалое значение. Он нутром угадывал, когда внутри команды начинали клубиться первые тучи, которые могли обернуться грозой. И в таких случаях не мешкая начинал искать способ разрядить обстановку. Лучше всего помогало естественное заземление. «Плавать по морю необходимо», – утверждали древние греки. Однако, чтобы палуба в прямом и переносном смысле не уходила из-под ног, надо периодически центр тяжести переносить на сушу, ощутив покатость Земли собственной стопой. Это так поправлял изречение древних мореходов флотский простачок Устиныч.

Что в тот раз учитывалось больше, когда капитан приказал бросить якорь, трудно сказать. Имело место, как раньше писали в своих отчётах помполиты, и то, и другое. Уже с конца августа на Арктику навалилась непогода, гоня вдоль меридиана шторма и торопя перелётных птиц. Ранние зазимки, само собой, отразились на настроении людей. Экипаж посмурнел, то и дело возникали ссоры. Вот тогда-то Устиныч и вызвал меня к себе.

– Садись, Миша, – пригласил он к столу. При народе мы величали друг друга по имени-отчеству, а наедине держались запросто, ведь капитан был старше меня всего на шесть лет. – Как настроение?

– Осень, Устиныч, – уклончиво буркнул я, показывая на дальний желтеющий в иллюминаторе берег.

– Осень, – курлыкая, повторил Устиныч, словно я произнёс заветный пароль. у него был тон фенолога-любителя, который принёс в районную газету свою заметку. – «Люблю я пышное природы увяданье…» – А классика в устах Устиныча прозвучала как заголовок к той самой заметке или, во всяком случае, её эпиграф. Я приготовился к лирическому монологу. Однако капитан заложил руль иначе. – Давай за неё, за осень… А? – И раскрыл створку барчика. Стеклянная фляжка, появившаяся в его руках, по цвету соответствовала времени года. Я кивнул – за осень так за осень.

На столе живо возник серебряный подносик, а на нём два серебряных, золотистых изнутри стаканчика. Налитый в них коньяк обрёл не иначе высшую пробу, таким оказался солнечным. В преддверии полярной ночи он выглядел как привет из ушедшего, а может быть, и грядущего лета. И мы с Устинычем, видимо, подумав об одном и том же, невольно залюбовались им.

Звук машины в капитанскую каюту почти не доносился, однако стаканчики, прибитые друг к другу незаметной вибрацией, стали потихоньку позуживать, напоминая о содержимом, и мы взяли их в руки.
– Так за осень! – напомнил я.
– Но не за увядание! – поправил Устиныч.
Мы чокнулись и выпили.
Устиныч тут же налил по второй – у него была такая привычка. «Для двухтактного двигателя, – стучал он по сердцу, – необходимо двойное впрыскивание». Мы снова выпили.

Глядя на Устиныча, я всегда ловил себя на мысли, что вот таким был облик древлян или кривичей. Лицо его, доставшееся от предков-оратаев, издревле населявших Среднерусскую возвышенность и ближние к ней пределы, было изборождено глубокими морщинами, точно вспаханное под зябь поле. Однако древний крестьянский слепок без изменений, конечно, не остался. Свой отпечаток на это лицо явственно наложил Ледовитый океан, по которому Устиныч скитался уже полвека. И будь у меня под рукой космический снимок Арктики, я мог бы найти этим лицевым складкам тождественную матрицу – сулои – на стыке двух морей – Белого и Баренцева.

– Так отчего смурной-то? – Устиныч вновь возвратился к началу, поставив вопрос чуть иначе. Сердце, обмякшее уже от солнечного питья, отозвалось на это искреннее мужское участие благодарной волной. Впору было пожалиться, как в той сказке, что звучала ещё во времена древлян и кривичей. Дескать, как же мне, добру молодцу, не печалитися, коли настали для меня лихие времена! Кощей Бессмертный унёс мою жену в свои чертоги, околдовав её блеском золотого тельца. Старшая дочь моя на чужбине – в полоне Змия-Тугарина. А младшие дети не иначе надкусили обманных яблок, потому как уже с трудом узнают отца, не слыша его увещеваний и предостережений. Впору было заблажить, что уж тут скрывать. Но вместо этого я пожал плечами и брякнул то, что пришло в голову:
– А батальон тот вспомнил, Устиныч. В Югославии-то… Услышал давеча по радио, что там творится. Вот и аукнулось…
– А-а, – отозвался капитан, глаза его блеснули. – Летось…
– Как они тогда рванули! – вскинулся я, заметив этот блеск. – Через все кордоны, через всю Югославию, и первые достигли Косова, наши-то! Помнишь?
– Как же! – кивнул Устиныч.
– Ух и надрался я тогда!.. На берегу же был… Ну, думаю, началось!.. Наконец-то!.. Пусть на авось, по-русски, пусть так!.. Но хотя бы так!.. Чтобы те гниды хотя бы на час хвосты поджали!.. Позорно же сидеть сложа руки, когда режут братьев-славян!.. Купил литровку – и к старому корешу, ещё по ремеслухе… «Давай, Валюха, за наших!» – «Давай!» То-то радости у нас было!.. Потом-то америкашки очухались… Но тогда-а!..
Мой всплеск нашёл живейший отзыв. У капитана в тех местах пал смертью храбрых отец.
– Давай помянем, – сказал он и налил вновь. – И наших, и сербов…
– Давай, – отозвался я. – Вечная им память.
Выпили не чокаясь, а потом долго сидели молча.
Первым нарушил молчание я. Мне вспомнилось, как мы с югами резались в волейбол. Было это на Балтике, не то в Гданьске, не то в Гдыне. Счёт не помню, кажется, мы проиграли. А после матча обменивались сувенирами. Был там Марко, серб, высокий красивый парень. Он подарил мне пластинку Радмилы Караклаич, а я ему – записи Высоцкого. Да дело не в презентах. Главное заключалось в том, что мы с ним общались без переводчика и отлично понимали друг друга. Вот что было самое удивительное. Это тогда я услышал сербскую поговорку, которая наполнила сердце гордостью: «Бог – на небе, Россия – на земле». И ещё одну, которую твердят сербы как заклинание: «Нас вместе с русскими триста миллионов». Во всяком случае, твердили. Марко, помню, загадал мне несколько загадок, но я тогда, признаться, не нашёлся. «Йедна груда воска цийелом свийту доста». Оказалось – солнце. А наоборот – мрак, тьма: «Нит шушну, нит бушну, а у куху дохе». А ещё одна загадка мне понравилась по звучанию: «Жуто маче пред Богом плаче». «Что это?» – спросил я. «Кандило», – ответил Марко.

Сидение моё у капитана затянулось. Пора было отчаливать, но он придержал меня, налив «на посошок»:
– Впереди, Миша, шторм. Переждём малёхо. Машину, Миша, на профилактику. Текущий ремонт – и стоп. Полетела оглобля. – Это он так шутил, поминая деревенское детство – то дышло, то супонь, то оглобля. – Ну, сам знаешь, не мне тебя учить. Оформишь как надо. И… гуляй.

В этих местах, прикрываемых с норда прибрежными островами, мы, похоже, уже отстаивались. Здесь, под берегом, попадались чудесные родники. Разве мог об этом не думать наш кэп – большой знаток и ценитель чая, тем более что у него, поговаривали, подошли к концу персональные запасы питьевой воды. Не исключено, что в этом и состояла истинная причина его решения.

Новость вызвала в экипаже оживление, больше того – подъём. Отдых в море – это «вахту сдал» и на боковую. А тут, по сути, выходной да вдобавок на суше. Какой бы ты ни был морячина – хоть насквозь просолённый, как третьегодешный палтус, – а земля есть земля. Это салапеты бахвалятся, что вся их жизнь – море. А зрелому мужику, не одну кругосветку истоптавшему по палубе, земная твердь всё же милее. Особенно если ты уже две недели без берега.

В шлюпку, которая сделала одну ходку, погрузились те, кто не нёс вахту. Тут оказались боцман, кок, палубные… В руках у некоторых были корзины, у других – пластиковые пакеты. Повар прихватил двухведёрную алюминиевую кастрюлю, перевяслом у которой служила вставленная в проушины медная проволока. Я тоже взял с собой палагушку – плетёную из берёсты корзинку, – но это было только для виду: собирать клюкву или что там произрастало я не собирался.

Стояла осень – последняя осень второго тысячелетия. Неумолимо близилась пересменка. А мне не хотелось в то новое, грядущее… потому что оттуда дохало серой. Этот тлетворный дух был порой незаметен и неуловим, как бывает незаметен переход от жизни к смерти, тем более что иногда он струился, как фимиам, иногда облекался в яркие цвета и красивые формы. Но суть этих благоуханных миазмов не менялась – исказить природу Божьего мира, свести всё к иллюзиям и галлюцинациям, дабы окончательно сбить человека с Пути. Сопротивление этому напору существовало. Однако оно было явно недостаточным. И чем дальше катилось время, тем стремительнее распространялось необратимое гниение. То, что ещё вчера воспринималось с опаской, с недоверием, сегодня становилось почти житейской нормой, как становится нормой новая, более высокая доза у наркомана. Возможно, принимая некоторые житейские новации в штыки, я был не прав. Но только иногда и отчасти. Потому что чуял всем своим существом пагубу многих, явно чуждых русскому духу заимствований. Увы, это нередко оборачивалось против меня. Моё нарочитое отрицание «благ современной цивилизации и демократии» оставляло меня порой в одиночестве. Но самое горькое, что это всё больше отдаляло меня от семьи.

Шлюпку мы выдернули с накатом волны. Мужики с палагушками один за другим потянулись в угор. Я посмотрел, как за увалом исчезла последняя фигура, и двинулся вдоль берега. Куда идти – не думалось. Шёл себе и шёл, ломко впечатывая сапоги в песок, постепенно приноравливаясь к земной тверди да кидая взгляд на океан.

Океан, движимый небесной силой, раскручивал бесконечный свиток волн, набегающих на берег. Пароход наш, стоящий на рейде, на какое-то мгновение окатило солнцем, он стал необыкновенно ярким и нарядным. Я даже пожалел, что сейчас не там, под этими последними тёплыми лучами, тем более что здесь, под берегом, всё было тускло и невыразительно. И пена, пивной шапкой шипевшая под короткими броднями, и плавник, затянутый песком и илом, и даже круглый зелёный бoбинец, облепленный куском сети, точно глобус – меридианами и параллелями, но без единого материка, – всё выглядело серо и буднично. Вот таким же блёклым было и моё настроение. Золотой коньяк чуть оживил его, подсветил, но ненадолго. Сейчас, когда я остался в одиночестве, стало отчего-то ещё горше.

Вдали на угоре, кабельтовых в двух, показалось какое-то сооружение – не то створный знак, не то триангуляционная вышка. Верхушка конструкции была подсвечена солнцем. Я непроизвольно ускорил шаг – вот там и выберусь наверх. Увы, когда, запалившись, я вылез на кручу, солнышка уже не было – оно скрылось за тучей. Отсюда, с верхотуры, открылось всё небо. За какие-то полчаса тучи окутали все его ближние и дальние пределы. А одна, распластавшаяся вороным крылом от края до края, и была, видать, предвестницей грядущего шторма.

Нет, должно быть, неслучайно я поминал давеча Югославию, которая лежала нынче во мраке. Я не просто брякнул о братьях-сербах, сидя за столом у капитана. Это не иначе сидело во мне. Хотелось рывка, прорыва, хотелось луча сквозь тучи. И сейчас, когда я устремился по ступеням треугольной вышки наверх, это слилось воедино – и братья-славяне, и Россия, и солнце в тучах, – словно от того, увижу ли сейчас солнце, зависело всё наше будущее. Увы, светило, похоже, окончательно скрылось из глаз, начав до срока отсчёт глухой полярной ночи. На небе не осталось ни единого прогала, а сквозь аспидное крыло, охватившее полнеба, лучу было не пробиться.

Запыхавшись от крутого подъёма, я застыл на обзорной площадке. Позади меня чернел океан с белёсым листочком моего пароходика, а впереди, сколь глазу было видно, – Родина. Я именно так и почувствовал это – Родина. Родина – не страна, а Родина-мать, словно я стоял сейчас на деревенском угоре и ждал весточки от мамы.

Она простиралась далеко, моя Родина. Окрест домотканым половиком мглились ягельники, их перемежали мелкие кустарники, болотца да глазницы. Дальше кое-где белели мослы кривого березняка, ещё дальше – куртинки приземистых сосен… Но только ближними далями глаза мои не ограничивались. не иначе впереди летело сердце, торя взгляду дорогу. И глаза мои в этот час – час пронзительной печали и горечи – обрели ту особую проницательность, которой не могли помешать ни преграды, ни расстояния. Мне открывались все самые дальние и потаённые углы – безбрежная тайга и великая степь, все большие и малые реки и озёра, все увалы и горы… И всё это была моя Родина. Я охватывал её одним единым взглядом, всю от края и до края. И вся она, моя Родина, такая огромная и величавая, умещалась сейчас в моём сердце и словно просила меня о сыновней защите.

Что я мог сделать и как защитить мою бедную Родину? Заокеанский горлохват твердит, что пора подумать о мире без России. Доморощенный выкормыш, умотавший в иную страну, сравнивая мой народ с Плюшкиным, который, дескать, попусту сидит на богатствах, науськивает согнать его с этого места. Меня и Родину хотят разлучить. Но по какому праву? И за что?

Я оглянулся на океан. Далеко-далеко у самого горизонта белели мелкие льдины – они напоминали скорлупу от вылупившегося птенца. Что-то давнее коснулось сознания, что-то почти забытое. Пытаясь вернуть тот образ, я зажмурил глаза, как нередко делал в подобных случаях. И – о чудо – получилось: сквозь шум ветра, плеск прибоя и скрип древесных связей до меня как будто донёсся голос. Это был голос старой женщины. Вот! – встрепенулся я и опять обернулся к матёре.

Передо мной простиралась моя Родина. Это была огромная птица, раскинувшая крыла от края и до края. Ость её – Уральская гряда – уходила в Ледовитый океан, где сиял коронованный самим Господом незримо-зримый остров её царственной головы.

Вот, понял я, надо только помолиться. Помолиться, а потом сказать: «Птица, лети», и тогда она, неподвижная птица-Русь, встрепенётся от спячки, взмахнёт могучими крылами и полетит, оторвавшись от земли, чтобы вернуться в Царствие Божие. Надо только помолиться. И тогда птица-Русь, корневая земля, со всеми реками и озёрами, со всеми лугами и лесами, со всеми пажитями и погостами, вознесётся вверх. Надо только помолиться. И тогда всё, что опутало её и ополонило – вся грязь, вся мерзость, всё зло, – отряхнётся с её крыл, а все, кто дороги мне, и всё, что дорого мне, вознесётся вместе с нею – и Поля, жена моя, и дети, и моя улица, и мой дом, и мой город, и могилы моей мамы и бабушки, и могила Ивана… А на этом месте всё останется впусте, здесь разверзнется бездна. И все супостаты, все враги и злыдни, которые зарятся на мою Родину, рухнут в эту бездну и сгорят. И Господь навсегда оставит Землю, творение рук Своих, покинув её вместе с Русью.

Так думал я, поднятый перстом одинокой вышки над пространством и озирающий дали. И вдруг сник. А как же братья-славяне, о которых давеча вспоминал? «Жуто маче пред Богом плаче». Как же сербы, верные другари? Как же сябры? И даже хохлы, кои ныне играют на руку врагам славянства? Как же все они? Но того раньше я подумал о Юле. Ведь дочь-то за кордоном. А ещё я подумал о её сынишке. Он-то в чём виноват, дитя малое?

Из груди моей рвался стон. Он бился в тесные обручи грудной клетки, рвался наружу. Из недр моей птицы-Отчизны доносился ответный гул, готовно ожидающий молитвенного слова. Меня качало и трясло. Утлые стлани вышки зыбились под стопами, как палуба судна. Но я молчал. Уста для последней молитвы я не раскрыл. Не посмел раскрыть.

Статья опубликована :

№7 (6211) (2009-02-18)

Twitter Livejournal facebook liru mail vkontakte buzz yru

Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить:
5,0
Проголосовало: 1 чел.
12345
Комментарии:

Михаил ПОПОВ


Выпуски:
(за этот год)