(499) 788-02-10Главный редактор
Ю. М. Поляков

Сайт Юрия Михайловича Полякова: www.polyakov.ast.ru

Контактная информация:
109028, Москва,
Хохловский пер., д. 10, стр. 6
(499) 788-00-52 (для справок)
(499) 788-02-10
Email: litgazeta@lgz.ru
Забыли пароль?
Регистрация
Поиск по сайту


Форум "ЛГ"
|||||||||
Все записи этого автора:
18.11.2007 14:47:08

Мультик умер. Да здравствует мультик! Или статья первая из цикла статей о смерти

Ответ на статью ««Кого делают из наших детей?» в «Комсомольской правде» М.Колывановой
И на статью «Ежик без тумана» в «Литературной газете» А.Бриль «Куда уходит детство, в какие города…» «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!»


Эпоха с конца 19 века и до начала 21 века – эпоха великих смертей, вы не находите? Умер Бог, умер Автор, умерла Литература и вот, надо же, новая новость – умер Мультик, прожив не так уж много времени… гораздо меньше, чем Бог, Автор и Литература. Вы знаете… жаль. Жаль, что все кончилось именно так. Так грустно.
А, наверное, этому кто-то рад… Мультики – вещь опасная. Их смотрят все, чаще – дети, что им расскажешь в мультике о добре, зле, о памяти, о дружбе, то они и будут считать верным возможно очень долго, если не всю жизнь. Потому что мультику верят. И поэтому он так опасен, как и детская литература… и поэтому хороших творений и в мультипликации и в литературе очень мало. Трудно. Выдержать ответственность трудно. Однако можно… А может, и верно – лучше никаких мультиков, чем «не такие». «Не такие», какие были… и уж лучше показывать что-нибудь старое и проверенное или дорого купленное, чем что-то новое, странное и непонятное для взрослых на первый взгляд свысока.
Как филолог, как тетя знаю, что найти современную хорошую сказку для детей очень сложно. В мультипликации, анимационном и детского кино гораздо больше, по сравнению с книгами (где немного хороших современных писателей, больше читается классика), достойных представителей, с которыми ребенка можно смело знакомить. Чтобы не быть голословной – «Лесной разбойник» по сказкам О. Пройслера, «Полярный экспресс» по книге Криса Ван Оллсбурга, «Лев, Колдунья и волшебный шкаф» по произведению К.С. Льюиса, «Мост в Терабитию», «Артур и минипуты» по книгам Л. Бессона, «Гарри Поттер» по серии Дж. К. Роулинг, «В поисках Немо». Что говорить о российских детских мультсериалах, таких как «Лунтик» и «Смешарики»!
Однако на фоне этих фильмов есть и такие, которые ребенку если и нужно смотреть, то вместе с взрослым. Часто потому, что перевод (если мультфильм не дублированный) оставляет желать лучшего - знаете, «пацаны», «чуваки» из переведенного диснеевского «Винни Пуха» это еще ничего, «подтирающий грязные задницы» Человек-Паук, а особенно перевод современных боевых сериалов…вот что страшно. Не подумайте, что я против иностранных мультсериалов. Нет. Я с теплом вспоминаю и показываю племянникам «Утиные истории», прекрасно продублированные известными актерами. Один Пан Спортсмен (Волынский) чего стоит! Да, отчасти я понимаю, что актерам в 90-е было трудно, и они шли на любую работу. Но я благодарна им за это. За то, что они своими голосами, в которых и самое страшное для тех мультсериалов слово «идиот» звучало как-то… не грубо. Что сохранили и развили то хорошее, что было в мультике. Что сохранили душу и тепло. Это, помимо уже названных «Историй» и «Мишки Гамми», «Чип и Дейл», «Путешествие за 80 дней вокруг света», «Дартангаф и три пса-мушкетера», чуть в меньшей степени и все же «Чудеса на виражах», «Черепашки-ниндзя». А теперь ребенку надо смотреть мультики со взрослыми и потому еще, что мультик или фильм далеко не для детей вообще. Аннотации к фильмам на дисках тоже удивляют. Видимо, как и в случае с таким «милым» переводом, взрослые, выполняющие свою работу, забывают, что работают для детей или как раз таки не для детей. «Лабиринт Фавна», фильм совсем не для детей (хотя вроде и про фавна, про фей), в котором в реальном пласте существуют подробно показанные издевательства фашистов над испанцами, а в сказочном – очень неприятный Бледный Человек с глазами на руках, имеет аннотацию «фэнтези-триллер для взрослых и детей»…
Но все же это «издержки производства». И перевод, и возрастные рамки… не удержусь и замечу, что вместе с этим в кинотеатрах перед сеансами детского фильма часто пускают рекламу таких явно недетских фильмов, как «Омен 666»… Но с кем не бывает. Лес рубят, щепки летят.
Недавно разочарованно заметила одну очень неприятную тенденцию. А именно – стремление приблизить сказку к не лучшей стороне нашей реальности. Поясню. В детстве очень любила сериал про черепашек-ниндзя....

Оценка записи: 4.0, комментариев: 0

03.10.2007 10:10:19

По «следам» Евгения Гришковца.

(о книге Е. Гришковца «Следы на мне»)

Я читала новую книгу Евгения Гришковца «Следы на мне», приобретенную на Книжной выставке-ярмарке, и мне было не по себе. Я не скажу, что раза три смотрела на обложку, чтобы убедиться, что это Гришковец, но хотелось. То есть, мне показалось, что я читаю книгу совершенно другого автора. То есть, что это не Гришковец. И я не знаю, как именно меня это поразило.
Потом прошло две чашки чая, половина дня, день, вновь несколько чашечек чая, вновь прошли «Реки», «Как я съел собаку», «Планка», «ОдноврЕмЕнно»… И я поняла, что Гришковец-то все тот же…
Как много говорили о нем и говорили разное – он и современный сентименталист, и человек-театр, и критикой заласкан, и исписался…
Я когда-то сравнивала его с Мелкиным из рассказа Дж.Р.Р. Толкина «Лист работы Мелкина» (вариант перевода «Лист кисти Ниггля»). Говорила, что Гришковец никогда не описывает то, что происходит. Он показывает. Намечает точки, делает зарубки на деревьях, протягивает для нас нить Ариадны. Во многом его произведения – скелет, основание. Корни. Дерево выращивает он вместе с нами. Мы даем жизнь его словам и воспоминаниям. Потому что его воспоминания - это картинки. Контур фигур и пейзажа. Раскрашиваем этот контур мы своей памятью, своими какими-то деталями заканчиваем картину. У каждого человека есть такие воспоминания, о которых говорит Гришковец. Он дает нам толчок, кидает в зал трафарет. Каждый мгновенно дорисовывает то, что нужно и возвращает на сцену. На основе этого Гришковец продолжает рассказ. Без наших сил его произведения в лучшем случае будут автобиографической прозой, которую далеко не всем интересно читать. Ну, в самом деле, какое мне дело до того, как неизвестный мне человек служил на острове Русском! Но если у меня хватит смелости открыться его словам, одолжить краски, то за время спектакля я сама отслужу, и пойму, и увижу, и вспомню, как это рассказывать «о человеке, которого теперь уже нет, его уже не существует, в смысле - он был, раньше, а теперь его не стало, но этого, кроме меня, никто не заметил».
Говорила, что сложно понимать и принимать Гришковца, потому что ему нужно доверять. А доверять людям теперь сложно... опасно даже.
Говорила, что Гришковец задает вопросы. И это еще повод, чтобы закрыться от него. Практика Сократа - вопросами помочь собеседнику понять что-то в себе, понять свои заблуждения. И мы так же отвечаем на вопросы, которые видим в «Реках» или в пьесе «ОдноврЕмЕнно», каждый для себя и каждый по-своему.
А вот теперь вышла новая книга Гришковца и надо писать о ней, а как писать, если это давно уже не тот Мелкин? Как принять этого другого Гришковца, с которым никогда не был знаком? Словно шел в гости к хорошему знакомому, а дверь его открыл другой человек, но словно близнец этого знакомого. И вот стоишь перед дверью, а он хмуро смотрит на тебя, словно ты его разбудил, и холод пробирается в квартиру, и взгляд колючий, и голос, сипло спрашивающий «вам кого?»…
Многие заметили, что у Гришковца сменился стиль. Кто-то этому был рад, кто-то нет, кто-то решил, что так и надо… Я не знаю. Это совершенно другое произведение. Подходить к «Следам» с точки зрения «Рек» можно только противопоставляя их друг другу.
Что для меня были проза и пьесы Гришковца? Во-первых, это лирика. Лирическое восприятие жизни, лирический герой, который достаточно тесно переплетается с автором в биографии, в ощущениях, в памяти. Во-вторых, это недоговоренность, ассоциативность прозы, намеки, нюансы. Он редко что-то говорит прямо, чаще всего он показывает нам что-либо тонко, обрисовывая фон, изредка и слабо касаясь самого предмета. И в этом была его сила, потому что читателю узнавание такого рода ближе к душе, так каждый предмет становился особенным, значимым, каждое зимнее утро нам важно именно тем неуловимым светом, наполняющим его, морозом. Гришковец умело писал неуловимые вещи, события, которые наполняют нашу память ностальгическим теплом. В-третьих, он описывал то, что знает абсолютно каждый, но описывает так, что это становилось поэзией, будь то описание покупки дамской сумочки, летнего тумана… Он, как Хиросигэ, видел поэзию во всем, и каждая мелочь могла привести нас к тайнам бытия. В-четвертых, образ неловкого простого человека, его речь, его заминки невольно подкупают слушателя или читателя. Ему веришь. Доверяешь…
Первый же рассказ нового сборника «Декан Данков» придавливает своим весом, серьезностью, холодом. Сразу видно, что писатель решил закончить с прошлым лирическим периодом, стать полностью реалистом в самом серьезном смысле этого слова.
Отказавшись от тех своих выигрышных черт, которые я перечислила ранее, тех черт, что выделяли его из толпы пишущих, он пока не нашел и...

Оценка записи: 3.7, комментариев: 0

09.09.2007 14:56:20

Сократить нельзя оставить, или еще одна статья о нагрузке в школе в дополнение к другим подобным статьям.

Я рада росту человеколюбивого начала в нашем обществе! Росту беспокойства за детей - и за тех, кто пойдет первый раз в первый класс, и за тех, кто не впервой и не в первый… тому большому количеству статей и просьб, постановлений об уменьшении нагрузки в школе…
Только каждый раз эту радость сменяют размышления о своей учебе, о том, чем жертвуют, чтобы сократить нагрузку и о том, что малая нагрузка вредит ученикам ничуть не меньше, а может и больше, чем нагрузка большая …
Я не помню, чтобы у меня в школе была большая нагрузка. Я уходила в школу к 9, возвращалась к 17-18.00. Для меня это было нормальным. Нормально 8-9 уроков, начиная с 7 класса, до него по 6-7 уроков… приходишь домой, отдыхаешь, делаешь уроки по алгебре, русскому языку, физике, потом по специальным предметам – композиции, живописи, рисунку – я была на художественном отделении… А параллельные классы занимались фортепиано, пели или отрабатывали па… Такая у нас было школа УВК№1841, теперь Колледж музыкально-театрального искусства №61. Нам хорошо преподавали общеобразовательные предметы, не хуже, чем в других школах. И по специальности нас готовили компетентные преподаватели. Это теперь может кому-то показаться ужасным и тяжелым: ребенок 10 лет – до 14.00 в школе! И потом еще дома трудится. Тогда же я была счастлива, мне все ужасно нравилось. И ни у кого из одноклассников я не замечала усталости, злости… хилости. Мы все были здоровы. Школа никому не прибавила болезней. Спрашивали с нас строго - каждые полгода экзамены, а у гастрольной группы - гастроли. Никто не жаловался. А ведь мы не были какими-то особенными. Такие же, как все. Зато школа научила нас работать, дала нам силы и уверенность в себе. Дала знания. И потом, когда мои однокурсники жаловались на 4 пары, мне, привыкшей из школы уходить в 16.00, было их не понять… нагрузка нормальная та, к которой привык, а если привык, то привык совсем. Кто привык к 6 урокам до 11 класса, тому трудно привыкнуть к чему-то большему… Жаль, что жизнь, если дает нагрузки, то большие, не считаясь с возрастом и привычками индивида…
Я помню вред от перепада требований и нагрузок. В школе, где я училась первые два класса, мы учились по экспериментальной программе. К концу 2 класса мы знали и вычисляли объем и площадь, достаточно свободно говорили на английском… В моей новой школе УВК№1841 так не требовали, поэтому все, кто раньше учился, как я, сначала скучали, повторяя уже пройденное и выученное, потом не слушали, уверенные, что знают… а потом спешно нагоняли. Разница требований расхолаживает, это скажет любой психолог.
Давайте не будет требовать… многого. Чтобы не было разницы. Сократить, нельзя оставить.
Опасность, стоящая перед сокращателями в виде двух вопросов: «а вы уверены, что вы успеете дать детям то, что им нужно, за мизерное количество часов? Вы уверены, что сократите то, что можно сокращать?», ими отметается…
Перед практикой в школе я мечтала, как буду рассказывать детям о писателях, стирая пыль сухости, нравоучительности и обязательности классики. Как мы будем увлеченно говорить о писателях, сметем паутину наукообразия. Учительница, к которой я была определена, дала список часов, и мне был брошен вызов: уложить в прокрустово ложе часов любимый мною огромный материал и расположить его в этом ложе так, чтобы ученики не отшатнулись в ужасе, а тоже полюбили бы его. Рассказать о Серебряном веке и о символизме за два урока, чтобы еще дети записали, поняли и прониклись. Рассказать о Твардовском так, чтобы воплотить мою мечту всего за три урока. Успеть рассказать биографию, «Теркина», «По праву памяти» и о «Новом мире» Твардовского. Суметь увлечь им.
Сократить, нельзя оставить.
Оставить на самообразование.
После которого, что бы ни рекомендовала и не давала прочесть, на стол ляжет стопка сочинений, пять из которых будут совпадать даже в грамматических ошибках.
Сократить, нельзя оставить.
Сократили, посмотрели – что такое, опять не так? Давайте, сократим количество произведений.
Можно сократить до невозможности, до тире между датами рождения и смерти. Только ошибка в том, что сокращаем не то… Сокращаем не дополнительные, повторяющие друг друга предметы, сокращаем жизненно важные – русский язык и литературу, математику, физику, химию…
Кто выйдет из школы? Человек, плохо знающий математику, географию, русский язык и физику? Человек, знающий, как себя вести в толпе, но не имеющий понятия, как нормально читать?
Кто будет виноват?
Учитель. Не дал, не научил, не рассказал.
А он дал бы… дайте ему время, и он перевернет Землю.

Сократить нельзя, оставить.

Оценка записи: 5.0, комментариев: 1

28.08.2007 22:40:26

Сноупсы

Жужжит компьютер и голубовато мерцает монитор. Скоро надо сдать работу, о другом и мыслей нет. Утром работу хорошо начинать. Солнце чуть тепло светит, еще не так тепло, как днем. С улицы пахнет зеленью, чирикают птицы и дети в садике. Садик рядом с домом стоит. Передо мной компьютер и работа, захватывающая и притягательная.
На мониторе прямо посередине, жирным 14-м шрифтом появляются буквы.

Сноупсы.


Теперь надо поднять текст к началу, к первому листу, и оценить, почистить, вычитать.
«Свою трилогию «Деревушка. Город. Особняк» Уильям Фолкнер писал двадцать лет.
Флем Сноупс появился
гораздо раньше написания романа «Деревушка». Он все присматривался к разным образам, выбирая, какой получше, в каком можно выйти к людям.
Он попробовал себя в Джейсоне Компсоне, предлагая Ластеру билет в цирк. Но в этом образе ему было неудобно, не было в Джейсоне тяги. Была в нем злоба и была в нем ярость… он был неудобен Флему и Флем отошел в сторонку. Он пока мог еще позволить себе не торопиться. Он имел это право. Знал, что он нужен Билли Фолкнеру. Что он ищет его. Ищет Сноупса.
Ищет его, Флема.
Его интересовали Сноупсы и «сноупсизм».
Он мог позволить себе постоянно молча стоять сзади и справа от Билла. Ждать, пока он поймет, что ему нужно, кто ему нужен и как его описать. Ждать, пока он поймет - кто он, Флем Сноупс. Он может потом вычеркивать те строки, которые ему не нравятся. Которые не о нем. Просто вычеркнуть. Одним росчерком.
Он может ждать теперь. Ему некуда торопиться.
Так что пусть Билл делает то, что нужно ему, Флему. Флем знает, Билл не глуп, хотя и не окончил университета, не получил бумажки и причитающегося значка. Или что там дают – Флему было все равно. Но Билл хваткий. Далеко пойдет. Флем знает, на него можно поставить и не ошибиться.
Надо только иногда вычеркивать глупости, вроде этой плантаторской шляпы. Но у кого не бывает глупостей? В конце концов, если лошадь придет первой, не важно, взяла она одно из препятствий или нет».
Не понимаю, откуда это… Надо стереть и начать заново.
День разгорался и обещал быть хорошим.
«Флем Сноупс появился гораздо раньше написания романа «Деревушка». Он все присматривался к разным образам, выбирая, какой получше, в каком можно выйти к людям.
Он попробовал себя в Джейсоне Компсоне, предлагая Ластеру билет в цирк. Но в этом образе ему было неудобно, не было в Джейсоне тяги. Была в нем злоба и была в нем ярость… он был неудобен Флему и Флем отошел в сторонку. Он пока мог еще позволить себе не торопиться. Он имел это право. Знал, что он нужен Билли Фолкнеру. Что он ищет его. Ищет Сноупса.
Ищет его, Флема.
Он мог позволить себе постоянно молча стоять сзади и справа от Билла. Ждать, пока он поймет, что ему нужно, кто ему нужен и как его описать. Ждать, пока он поймет - кто он, Флем Сноупс. Он может потом вычеркивать те строки, которые ему не нравятся. Которые не о нем. Просто вычеркнуть. Одним росчерком.
Он может ждать теперь. Ему некуда торопиться.
Так что пусть Билл делает то, что нужно ему, Флему. Флем знает, Билл не глуп, хотя и не окончил университета, не получил бумажки и причитающегося значка. Или что там дают – Флему было все равно. Но Билл хваткий. Далеко пойдет. Флем знает, на него можно поставить и не ошибиться.
Надо только иногда вычеркивать глупости, вроде этой плантаторской шляпы. Но у кого не бывает глупостей? В конце концов, если лошадь придет первой, не важно, взяла она одно из препятствий или нет.
Но однажды больше не мог он ждать. В 1940 появился роман «Деревушка». Теперь – не мог. Теперь ему нужно было появиться, стать. Быть. Теперь надо было вцепиться в каждую строку, в жизнь. Так – что не вытравишь. Ни своей ученостью, Билл, ни страхом».
Кошмар какой-то… ошибка что ли? Ладно, пусть останется, может тогда глючить не будет.
Рядом дымится кофе. Вверх вьется тонкими нитями пар, горит монитор, смеются дети на прогулке после обеда… то ли дело мои прогулки в саду когда-то ужасно давно… Эх…
«Литературный тип, названный Фолкнером Сноупсом, знаком мировой литературе с начала 19 века. Отцом его можно назвать Оноре де Бальзака.
Дальней родней, троюродным, так сказать, дедом, Флему доводится папаша Гобсек, живший в далеком 1830 году в не менее далеком Париже и наступающий на шею всем этим их аристократам. Видимо, обобрав всех, кого было можно в Париже, он переехал за океан в поисках пастбища получше. Наверно, от него, а может, еще от какой родни, более дальней, чем папаша Гобсек, Флем и унаследовал привычку прибивать на камины доски. Точно так же, как папаша Гобсек из принципа, из желания...

Оценка записи: 4.4, комментариев: 0

28.08.2007 22:34:05

Франц Кафка «Превращение».



Преподаватель обвел глазами рассевшихся студентов. Протер очки, разложил бумаги на столе. Откашлялся. Сел.
- Франц Кафка является самым…
Одет опрятно, но не ново. Потертые брюки вытянулись на коленях. Катышки на пиджаке. Кашляет, прикрывая рот платком. Платок, которым он еще протирал очки, скомкан.
Студенты пишут лекцию, схватывая каждое слово. Слово им ценно.
- Отметьте, что Кафка придавал большое значение именам и их структуре. В фамилии «Замза» буквы «а» стоят там же, где и в фамилии «Кафка», а «з» соответствует «к». По воспоминаниям Густава Яноуха, современника и знакомого Кафки, тот признавался, что поступил нетактично – ведь не принято выносить сор из избы…
Шелестят и где-то изредка тихо царапают листки ручки, перекатываясь по неровностям парты. Поскрипывает парта слева – она разболталась.
- Кафка описывает в «Превращении» свою семью. Своих отца, сестру, мать. Если вы помните, читали, то знаете, что рассказ «Превращение» начинается с того, что, проснувшись утром в собственной постели, Грегор Замза обнаруживает, что превратился в жука…
Смешок.
- Давайте посмотрим с вами на рассказ, исходя из того, что этого превращения ни один человек не заметил.
Они смотрят. Вопросительно. Понимающе. Старость…
- Итак, Грегор Замза проснулся и понял, что он жук. Насекомое. И что же он испытывает по этому поводу?
Рук, конечно, и в помине нет.
- Он пугается? Нервничает? Как вы думаете? Он хочет заснуть снова, но замечает, что проспал, и что надо поторопиться. - Поднимает лист к глазам. Этот. Отставляет на длину руки, читает. - «Однако, что делать теперь? Следующий поезд уходит в семь часов; чтобы поспеть на него, он должен отчаянно торопиться, а набор образцов еще не упакован, да и сам он отнюдь не чувствует себя свежим и легким и на подъем». – Смотрит в аудиторию. – Ни слова о том, что он жук, и что с этим надо что-то делать. Ему нужно на работу. Он даже изменение голоса связывает не с превращением, а с,- снова лист к глазам, - «что изменение голоса всего-навсего предвестие профессиональной болезни коммивояжеров – жестокой простуды, в этом он нисколько не сомневался». То, что он стал жуком для него не важно, он уже решает, как бы ему теперь работать в таком виде. Место на фирме для него ценнее всего остального. И запомните, что родные отвернулись от него не потому, что он стал жуком, а потому, что он позволил себе не работать. Потому что перестал содержать их, потому что стал «человеком, ненужным для общества», как заметил об одном из своих героев Джон Толкин. Не помните, о каком? - поверх очков смотрит в аудиторию. Молчание. – Может, стоит почитать что-то кроме «Властелина Колец»? – Кашлянул.- Почему я так считаю? Послушайте, что говорит его мать управляющему, когда тот приходит узнать, почему Грегор опоздал на сделку – «Ведь мальчик только и думает, что о фирме». «А почему плакала сестра? Потому что он не вставал и не впускал управляющего, потому, что он рисковал потерять место и потому, что тогда хозяин снова бы стал преследовать родителей старыми требованиями». Человек, который не может быть полезным семье, не может работать, приносить доход, чтобы хорошо жилось другим, не нужен ни обществу, ни семье. Сам Кафка, работая на фабрике, страдал от нее, но не мог бросить. Ему нужна была эта работа, его семье. И хотя из-за этого он не мог писать, у него были мигрени, бессонница, слабость, но он писал ночью и работал днем. Замза работает, чтобы семья забыла о банкротстве, забыла о безысходности. «Поэтому он начал тогда трудиться с особым пылом и чуть ли не сразу сделался из маленького приказчика вояжером, у которого были, конечно, совсем другие заработки и чьи деловые успехи тотчас же, в виде комиссионных, превращались в наличные деньги, каковые можно было положить дома на стол перед удивленной и счастливой семьей. То были хорошие времена, и потом они уже никогда, по крайней мере в прежнем великолепии, не повторялись, хотя Грегор и позже зарабатывал столько, что мог содержать и содержал семью. К этому все привыкли – и семья, и сам Грегор». – Профессор устало посмотрел на аудиторию и, говоря чуть в нос, продолжал. – Они привыкли опираться на него. Привыкли жить за его счет. Что он видел кроме работы и дома? Ничего. Он был готов работать на семью, но он ожидал и от семьи внимания к себе, понимания. Он заслужил это. Но этого нет. Тот, кто тянет семью, может верить, что как только ему понадобится, его поймут, поддержат. Напрасные надежды. Грегора не понимают ни мать, ни отец. Они так шарахаются от жука? Нет. Они так шарахаются от того, кто прямо сказал управляющему, что не может работать. Они не понимают, как можно не пойти на работу. Хотя, конечно, это далеко...

Оценка записи: 5.0, комментариев: 0

28.08.2007 15:05:06

Кондуктор и его Писатель, или еще несколько слов о творческом процессе.

Горьковато и терпко пахнет полынью. Слышен неуверенный шум деревьев. Прохладно. Солнце начинает опускаться ближе к земле. А земля уже не теплая и приятно мечтать всерьез, что когда солнце совсем опустится, может, оно согреет землю… и сидеть будет приятней… Горечь полыни разбавляет запах парного молока, воздух теплеет и кажется, что ты стоишь над бидоном, только что из-под коровы, и вдыхаешь запах коровы, тепла, сладости…
А всего-то по дороге прошло стадо…
Над головой склевывают комарье стрижи, пахнет лугом, на дороге видны следы коровьих копыт, а солнце все ближе к горизонту, и не думается о том, что пора платить за квартиру. И о скрипящем матрасе и часах с кукушкой, которая пусть и не кукукает лет двадцать, но висит в холле и радует глаз – об этом тоже не думается. И все время, кстати, надеешься, что починишь, что внуки услышат ее…
Нет, об этом не думаешь.
Когда садится солнце, время кажется могучим и неподвижным, и мысли переходят на что-то более высокое, чем кукушка и оплата квартиры.
Хотя, кукушка, конечно, тоже важна… и денег надо занять…
…Но солнце опускается все ниже, и из головы уходят и кукушки, и часы, и чайники… остается пустота. Чувствуешь кожей, что прошла минута. И солнце село чуть глубже…
Ветер взъерошивает волосы. Теплый ветер. Деревья шумят о своем… Неуверенно и робко перебирают ветвями по крыше дома, по сараю, словно пытаясь найти нужные слова… Ноги затекли и хочется пройтись… Да и сидеть холодно. Мечта о солнце не сбылась.
Лет десять назад, когда мне было все равно – и кукушка, и козы, и было скучно в деревне, - я прочла «Лист работы Мелкина» Толкина… Это было тогда же, когда я прочла сонник, календарь за 1967 год и «Фантомаса». И теперь помню и про «Фантомаса», и что крысы с четверга на пятницу это плохо, и день взятия Бастилии… Ну, и про самого Мелкина тоже помню…
Когда-то мне казалось так: писатели пишут о чем-нибудь высоком, в каждом романе, рассказе, стихотворении есть какая-нибудь «нравственно-философская глубина», на которой все и зиждется. Каждый герой это идея или анти-идея… И Мелкин для меня был образом непонятого художника, Творца, который доказал всем, что он может, что он Мастер… Что он силой своего таланта создал это Дерево. Что он нарисовал его – и оно ожило. Потом я прочла достаточно произведений, чтобы понять, что не всегда есть эта первоначальная обязательная «глубина», и чаще художники пишут так, о чем-то может даже глубоко своем, и что никакими «глубинами» не измерить то, что написано. Что перед любым произведением есть жизнь… и Мелкин – это совсем не только, а точнее, не столько образ Творца-победителя, первосоздателя, а образ…. Писателя. Не думайте, что я пишу о литераторах плохо специально, но просто каждый Гоголь, Толстой, Казаков – все они такие мелкины. И не потому, что пахнет настоящей живой травой, и где-то мычит корова. Не потому, что садящееся солнце и хлопанье дверей где-то вдали. Не потому, что все это – куда выше и Гоголя, и Пушкина.… Не потому. Нет. Я, поверьте, право не хочу никого обидеть. Но просто все они, писавшие то, что видели - сердцем, душой, глазами – все они писали о том, что не то чтобы было где-то там, за садящимся солнцем, в мире идей и образов, но то, что было и есть совсем рядом, однако чего обычные люди не видят. Обычные люди не видят деревья такими, какими их видел Мелкин. Да, впрочем, он и не писал никогда с натуры… Никто не видел «пошлость пошлого человека». Да и не думал о ней. А если и замечал что-то, то – господи, - говорил, что это такая жизнь. Что куда без этого. «Ты к Дереву относишься прохладно. Ну – дерево, растет себе и ладно»1. И не нужно думать обо всем этом – ни о деревьях, ни о пошлости. Это не то и это… не нужно. И Гоголь не думал о пошлости, не ходил из угла в угол, не говорил – и вот тут она, и вот здесь… Мы не замечаем плесени в погребе. Мы слишком редко туда спускаемся. А если и спускаемся – то за картошкой же, не за плесенью. И какой погреб без нее?
И совершив это маленькое открытие Америки, я поняла, о чем писал Толкин… И о чем писали многие писатели, каждый по-своему, каждый для себя, но каждый так, что теперь можно провести параллели.
И что однажды день начнется под тенью большого дерева. Фигурально, конечно, но эта тень будет на вас. И вы поймете, что вам надо эту тень «заземнить», обрисовать так, чтобы увидели другие… зачем? Неизвестно. Но надо, необходимо, ну просто иначе никак нельзя! И начнется кропотливая работа по улавливанию поворота ветвей, по обрисовке ствола… Вы вольны нарисовать на нем арбузы и дыни, но понимаете, что такого нет и так нельзя… дерево,...

Оценка записи: 3.5, комментариев: 0

28.08.2007 15:02:45

О Медведе или синдром человеческой породы.


«Я к Вам пишу, чего же боле…»
Струится локон на плечо.
«Я к Вам пишу, чего же боле?»
«Ржунимагу, пиши исчо!».
Олбанский фольклор

Олбанский можно ругать, его можно любить. Он есть, как факт нашей действительности. И его любят. И его ругают. Говорят, и не зря (как проходившая педагогическую практику, знаю, было), что многие учащиеся уже пишут диктанты на этом языке (к счастью, не в моих классах). И от этого все еще больше ругают олбанский, противопоставляя его русскому языку. Он, мол, приводит к безграмотности учащихся.
Хочется заметить, что олбанский – не эсперанто. Солидности не хватает. У него нет своей системы, как у эсперанто, он произрастает на системе языка носителя, «корректируя» его. Это можно сравнить с такими же шуточными языками, как лошадиный, где через каждый слог в слове вставляется «ихи». Например: наихиприихимерихи. Сложно для понимания. Как и выражение «пацталом» (под столом). Нужна привычка. Навык. Противопоставлять олбанский, язык шуточный, древнему и полноценному русскому, сразу найти того, кто виноват в безграмотности, мне не кажется хорошим. И тем более нужным. Все равно, что поднимать юбки и вскакивать на стул, когда шутник запустил в комнату заводную мышку. Мало того, еще звать кота, чтобы он ее поймал. Подождите, скоро кончится завод. Не надо драться с ветряными мельницами.
Некоторые ученики сразу поняли, что лучше всего сказать, что двойки за диктант - вина олбанского языка, а не их безграмотности. Синдром масла на хлебе - есть такая порода людей, которые нутром чуют, с какой стороны масло на хлебе… и как удобнее есть.
Некоторые так привыкли писать в Интернет - сообщениях «превед», что и в диктанте пишут абсолютно так же. Синдром семечек – когда грызешь семечки и понимаешь, что уже не время грызть, уже вполне достаточно, но это такая заразительная вещь, что не можешь оторваться.
А некоторые приняли шуточный язык за нормальный, но это не вина языка. Это вина людей. На то человеку и голова дана, чтобы думать и понимать, что есть шутка. А что есть правда. Сложить два и два и понять, что вряд ли, если не то что Пушкин, а журнал «Maxim» или газета «Аргументы и факты» пишут «под столом», «пацталом» - верный вариант.
Но олбанский вариант оказался удобен. Так называемый синдром молотка. Вам нравится забивать гвозди, это интересно. Но как-то раз Вы промахиваетесь и попадаете по пальцу. Кто виноват? Конечно, молоток!!! Это великое оправдание для очень многих… и лакмусовая бумажка для других. Для нас, учителей. Для родителей. Для родных, близких, не очень родных и близких, далеко не родных и близких. Для всех – проверьте себя.… Ведь вина не инструмента, вина направляющего его.

Оценка записи: 5.0, комментариев: 0

28.08.2007 15:01:28

Основы (православной) культуры.

В последнее время все чаще поднимается вопрос о том, вводить ли Закон Божий в школы. Особенно в связи с «письмом десяти». Для чего оно, православие в школы? Чтобы «передать код нашей культуры» (отец Андрей (Кураев), «Комсомольская правда» от 2.08.07, «Кому доверить детей – священнику или атеисту?»). Поэтому «даже в религиоведческом учебнике должно быть написано больше о православной религии, чем о какой-либо другой» (отец Андрей, там же).
Как человек, равно уважающий атеизм и православие, и протестантизм, и ислам, и иудаизм, и буддизм, хочу поразмышлять, исходя из своего опыта о том, насколько это будет хорошо.
Когда-то у меня в школе были введены уроки православия. К нам приходил батюшка. Он входил в аудиторию, басом говорил «Приветствую, миряне», мы читали «Отче наш», немного он рассказывал о православии, а потом садился (рассказывал стоя) и говорил с нами. Он был очень человечным и простым, придумывал конкурсы, уважал нас. Никакой геенны огненной не сулил. И эта теплота его как человека подкупала. Приходил весь класс. Хотя это были факультативные часы. Но, к сожалению, после года преподавания, он ушел. Потом, спустя года два, пришел новый преподаватель, тоже батюшка, старше первого, кандидат технических наук. Он был достаточно жестким, много говорил о том, как мы погрязли в бездуховности… было скучно и обидно. Я перестала ходить. Но хотя в расписании это все еще были уроки факультативные, там уже нужно было быть. Я не понимала – зачем? Я могу признать, что есть Бог, но для меня это скорее будет один Бог со множеством лиц, как у Боккаччо в новелле о трех перстнях. Но я не верующий человек и не испытываю нужды в том, чтобы сидеть на лишнем уроке и слушать то, что мне обидно слушать. Обидно слушать, что Дарвин мошенник, и все слепки в палеонтологическом музее – гипс. Полгода спустя батюшка пригласил меня сам на беседу тет-а-тет узнать, почему я не хожу на его уроки. Я честно сказала, что не хочу. Тогда я опять выслушала, какая я глупая, что вера - это все, помимо прочего, что в 15 веке на Руси еще не было письменности и к нам забегали драконы с хвостами бубликом… Спустя 1,5 часа я хлопнула дверью. Больше он ничего от меня не хотел.
Ни одно слово мною не было переврано. То, что вы прочли –на самом деле имело место быть.
Мне ни один из батюшек не сказал, что православие – код моей культуры. Ни один не пояснил, что есть вера, зачем эти уроки. Но один был более человечным, нежели первый. После первого отца мне нравилась религия, а после этого разговора на 1,5 часа я долго ненавидела православие и христианство вообще. Батюшка номер два сделал великую вещь: он сделал из меня атеиста.
Душа человеческая, с которой работают батюшки – тонкая субстанция. Там легко можно все переломать – словом. А вот восстановить не так просто. Необдуманно, желая добра, можно так рассказать о православии, что будешь страстно желать и православию, и религии вообще чего-нибудь плохого…
Теперь я, в принципе, не так уж и против, чтобы в школе была «История религии». Это нужно. Но ни за что не соглашусь, чтобы это преподавал батюшка. Опыт показывает, что хотя плохих людей везде достаточно, батюшке легче всего сделать перегиб и испортить, даже не будучи плохим человеком. Просто потому, что ему самому трудно объективно рассказать о других религиях. Своя рубашка ближе к телу; православие будет вернее, чем все другие религии. Пусть это преподает культуролог с высшим образованием. Объективно. Обо всем. Даже если он сам верующий, его специализация не позволит ему сделать перегиб. Дети сами выберут, что им важнее, какая из религий: ведь классы-то многонациональные. Они выберут и в выходной день придут в воскресные школы или медресе, или в храмы, каждый в свой. Их не так мало. А если наши проповедники считают, что воскресных школ мало– надо построить еще. Если нужно. Ведь школа – храм Науки, не надо приносить в этот храм инородное ему.
В таких вещах нужно быть спокойными, уважаемые оппоненты, не нужно кричать и бить кулаками по столу. Этим вы отобьете всякое желание верить вам. Не надо наводить тень на плетень, и врать ради веры, как мой батюшка номер два. Не надо с малых лет в голове школьника устраивать погром, который остается после всякой битвы. Ведь за сердце и голову ученика будут биться и ученые и проповедники различных религий. А что остается после битвы на ранее ржаном поле? Ни ржи, ни поля – вытоптанная земля. Кому верить, если в кабинете номер 452 говорят, что был Большой Взрыв, а в 453 – что Бог создал мир? Ученик сам выберет, кому из вас верить, по какой тропе пойти – по тропе научного или по тропе религиозного миросозерцания. Только не надо говорить, что ваша тропа самая правильная, а все другие – ложные.

Оценка записи: 4.2, комментариев: 2

Полина Викторовна Тюпина


В этом разделе:

Архивы
Архив рубрик
Архив изданий
Блоги авторов
Авторы

©"Литературная газета", 2007 - 2013;
при полном или частичном использовании материалов "ЛГ"
ссылка на
www.lgz.ru обязательна. 

По вопросам работы сайта -
lit.gazeta.web@yandex.ru

Яндекс.Метрика Анализ веб сайтов